❖ ПЛОТЬ СЛАБА (I / IV) ❖
Очередной вечер. Солнце давно скрылось за горизонтом, накрыв острова Нектарья сумерками. Очередной путешественник, чьё имя уже никому не станет известно, набрёл на огромную башню из тёмного камня, что скрывалась между горных хребтов. Несколько часов спустя очередной взмах топора закончил его страдания. Цикл повторялся уже не единожды, и каждый раз доставлял всё меньше удовольствия. Фобос закончил работу, отложив тесак в сторону. Лёгкий треск свечи едва раздавался в тёмной комнате, заставляя лезвие блестеть в её свете. Пара минут — и пространство заполнили искры и лязг металла. Очередной цикл заточки, ставший рутиной. Он давно перестал считать прожитые дни. Перестал считать жертв. Перестал считать, сколько раз повторялся этот цикл, давно превратившийся в подобие ритуала, лишённого смысла. Завтра очередная поставка стейков должна была отправиться на местный рынок, вновь вызвав волну восхищения у тех, кто не догадывался об их происхождении. Но это не приносило ничего. Почти вечная жизнь, длившаяся веками, давно наскучила Фобосу. Сотни циклов. Сотни жертв. Сотни повторений одного и того же. Фобоса уже ничто не могло удивить. Он знал, что случится, как только кинжал войдёт в сердце очередного бедолаги. Алые оттенки фонтанов крови для него давно слились воедино, как и прожитые дни. Всё всегда начиналось одинаково. Не важно, был перед ним драконорождённый, зверолюд, человек или авариэль — он знал: у каждого есть сердце. Когда-то его поражало, насколько внутренний мир существ схож. А позже — насколько он... слаб. Сняв маску, он опустился в кресло. Наточенный клинок лёг рядом. Стальная конструкция покрывала его правую руку уже не первую сотню лет, и он давно перестал ощущать её вес и присутствие. Рассматривая экзоскелет, Фобос поймал себя на мысли, которая, казалось, всегда была где-то рядом. Насколько хрупки живые существа. Насколько несовершенны их тела. Треск свечи играл в отражении на клинке. Том самом, которым он, казалось, лишь вчера пронзил сердце собственной приёмной дочери. Он помнил, как её глаза закатились в агонии, пока он держал её за руку во время ритуала. Помнил, с какой лёгкостью клинок проходил внутрь — сквозь одежду, кожу, мышцы, кости. Он перевёл взгляд на левую руку, ту, что была без брони. Мертвенно-бледная кожа, давно утратившая розоватый оттенок. Десятки шрамов от самых разных ран. Лезвие снова дало отблеск, когда он взял его в руку. Лёгкое нажатие — почти невесомое. Плоть разошлась. Клинок вошёл на пару миллиметров, не причинив ни боли, ни страданий. Кровь уже не текла по венам, как прежде, и лишь скупая тёмная капля упала на пол. «Плоть слаба...» И ведь это было очевидно. Все живые существа слабы. Он вспомнил толстую чешую драконорождённого — потребовалось вдвое больше усилий, но даже она поддалась острию. Вспомнил крылья авариэля — столь лёгкие и хрупкие, что их можно было сломать, просто сжав руку. Грузное тело снова опустилось в кресло. Клинок лежал в руке, поблёскивая в свете свечи, словно перламутр. Фобос смотрел в него, как в зеркало. Некогда острые, аристократичные черты лица давно стали лишь пародией на прежний облик. Линия челюсти была открыта взору — на ней не осталось даже лоскута кожи, некогда подчёркивавшей его лицо. И вдруг — впервые за долгое время — внутри что-то шевельнулось. Странное чувство на грани между ненавистью и скорбью. Он ненавидел своё тело. Своё лицо. Свой облик. И скорбел, потому что знал: проклятый амулет не даст ему умереть, не позволит закончить мучения. Мертвец, чья душа навеки связана с телом, был обречён. Все, к кому он обращался за помощью, впадали в оцепенение, стоило ему снять маску. Ни один лекарь, ни один мудрец, ни один колдун не мог изменить его лик, навсегда утративший былое. Осталась лишь жалкая, сгнившая пародия на самого себя. --- Очередной вечер. Солнце скрылось за горизонтом, накрыв острова Нектарья сумерками. Очередной путешественник набрёл на башню из тёмного камня. Несколько часов спустя очередной взмах топора закончил его страдания. Фобос вновь отложил тесак. Мысль о слабости не отпускала. Напротив — сковывала сознание всё сильнее. На этот раз перед ним лежал гоблин. Маленькое тельце, едва ли метр ростом, бездыханно распласталось на столе. Очередное доказательство хрупкости живых существ. Совершенно заурядный внутренний мир, который он видел уже сотни раз. Избавляясь от останков, он вдруг задумался: «А как выглядело бы... идеальное тело? Без уязвимостей. Без слабых мест...». Мысль казалась безумной, рождённой воспалённым рассудком. Но она пустила корни. Каждый раз, возвращаясь к ней, он находил её всё более логичной. Если нет глаз — их нельзя выколоть. Если нет сердца — его нельзя пронзить. Если нет костей — их нельзя сломать. Если нет лица — его нельзя изуродовать. Проходили недели. Месяцы. Цикл вязкой рутины повторялся вновь и вновь, но каждый удар тесака отныне сопровождался не только хрустом костей, но и звенящей в голове идеей. Идеей иной формы существования. Амулет едва заметно пульсировал на груди, напоминая алым огоньком о проклятии. Дар, некогда исцелявший раны, стал страданием, не позволяющим душе покинуть мёртвое тело. Стоя над прудом, Фобос смотрел на своё отражение. Клинок торчал из его груди — прямо из сердца, но он всё ещё стоял. Капли почти чёрной крови стекали по лезвию. Боли не было. Лишь холод металла откликался внутри, резонируя со скрежетом лезвия о ребра при каждом вдохе. Он не понимал, почему жив. Почему десятки смертельных ран не отправили его на тот свет. «Моя душа... ещё принадлежит мне? Или уже давно покинула тело?» Сознание билось в агонии. Он сорвал амулет с груди, собираясь выбросить его как можно дальше. Но стоило алому камню оказаться в ладони, как ноги подкосились. Веки стали свинцовыми. Всепоглощающая волна мучительного холода окутала тело, а разум накрыл необъяснимый, пронзительный ужас. Фобос рухнул на колени, сжимая камень в руке. Казалось, прошли часы, прежде чем он вернул амулет на место. Силы стали возвращаться — медленно, как вода, просачивающаяся в пересохшее горло. Боль ушла. Вместе с ней — всё. Звуки, холод камня, тяжесть собственного тела. Осталась лишь пустота. И эта пустота была страшнее любой раны. Он впервые за сотни лет пожалел, что алкоголь больше на него не действует. Всё, чего он хотел в тот вечер, — забыть. Напиться до беспамятства, чтобы сбежать от ледяного осознания. Он — лишь сосуд. Не более чем оболочка без души. Старая, мёртвая, неудобная... слабая... От отчаяния он лёг на землю, свернувшись в позе эмбриона. Он вспоминал. Вспоминал первое замученное ради забавы животное — тогда ему было интересно, как долго тело может цепляться за жизнь, даже когда разум уже погас. Вспоминал слёзы родителей, когда оракул объявил дитя проклятым. Вспоминал ужас в глазах стражи, когда не смог внятно объяснить свой поступок. Вспоминал холодный, оценивающий взгляд короля, впервые предложившего вступить в авангард — место, где такие, как он, находили своё пристанище. Лишь позже он понял, что король использовал его. И ему не было обидно. Он бы и сам так поступил…