Агафья Матьер

Человек, Нет, уровень 1 Разбитые носы башмачков, узел с платьями на боку. Сумка через плечо вмещает в себя травы для запаха, зеркальца, головные платки. Сегодня она скромная служанка, завтра вдова в трауре, послезавтра барышня с претензией. Любительница менять наряды и украшать своё лико. На пальцах следы от колец, которых больше нет, и тонкая белёсая полоска незагоревшей кожи от украшения. Дом, родной дом... --- Селеста, дочь сельского старосты, прежде не ведала нужды. Отец лелеял её пуще глаза своего и не давал нежным рукам запачкаться. Дни текли легко, в довольстве и забавах. Но когда их глухой край присвоили к баронству Монт-Селест, на людей легла тяжёлая десятина. А село стояло на болоте, земля родила скудно, старики слабели и умирали один за другим. С каждым годом жить становилось всё труднее, рабочих рук не хватало, но отец держал дочь подле себя до последнего, оберегая от тягот. И тогда поднялся бунт. Запылали факелы в руках, измученных непосильным трудом, и пошли люди прямо к поместью, где сидел баронский управляющий с недоимками и с писцом, считавшим десятину. Первым делом выломали ворота, потом вытащили писца за ворот на крыльцо и заставили читать книги вслух. Когда он дошёл до того, сколько с села уже взято, толпа загудела так, что стёкла в окнах пошли трещинами. Книги жгли тут же, на крыльце, и огонь был злой, смолистый, потому что страницы горели быстро и жарко. Управляющего нашли в дальней горнице, вытащили за бороду и заставили смотреть, как горит то, чем он считал десятину. Кричал он недолго, его стащили с крыльца и заперли в той же горнице, откуда вытащили, а к утру за него уже никто не вспоминал. Видя, что беды не миновать, батюшка в ту же ночь снарядил коня Селесте и велел ехать прочь, не возвращаясь. Она уехала в темноту, не успев как следует проститься. --- В бегах. --- Первые мили она гнала коня, не оглядываясь, и только у развилки, где дорога уходила от болота, осадила и слезла. Ноги не держали. Она села на обочину и долго сидела, слушая, как шумит камыш и как где-то далеко, за лесом, догорает пожар. Потом поднялась, поправила седло и поехала дальше, потому что отец велел не возвращаться. А к утру солдаты вошли в село... Тех, кто был с факелом, забили на площади, а остальных согнали и переписали в крепостные. Про дочку старосты вспомнили не сразу. Сперва в селе шумели из-за коня, которого тот ночью увёл из стойла. Лишь к полудню до женщин у колодца дошло... Селесты-то нигде нет. Мужики бросились к затянутым ряской болотным окнам и коня нашли быстро, увяз по брюхо в трясине, хрипел, седло на боку, а вокруг ни следа на чёрной воде. Постояли, почесали затылки, да и вернулись. В наших топях если кто канул, пиши пропало, болотная жижа костей не возвращает. Все решили, что девка утопла впотьмах. Только отец смириться не мог. Сердце разрывалось от мысли, что он сам отправил дочь на смерть... Пока его самого не забрали, он расспрашивал на тракте каждого встречного торговца, совал возницам на постоялых дворах по медному грошу и на пальцах, срываясь на крик, объяснял, какие у дочки были бархатные локоны и родинка над губой. Всё надеялся, что жива, что успела соскочить с тонущего коня. --- С именем Монт-Селест она покончила сразу. Было тошно даже слышать баронское прозвище, и в первой же придорожной корчме на вопрос хозяина она назвалась Мартой. Через день, у водяной мельницы, Агнессой. Конюхам и разному сброду на тракте было плевать, кто она такая, лишь бы исправно платила за угол в конюшне. Имя Рене прицепилось к ней случайно, на третьей неделе пути, когда её окликнул пьяный возчик, перепутав со своей сбежавшей судомойкой. Спорить она не стала. Рене так Рене, под этим именем её теперь и знали в городе, хотя при случае она могла наплести с три короба и назваться кем угодно. Связку своих платьев она перебирала часто. Ей нравилось менять личины. Горожане, завидев её в ярком наряде, восхищённо ахали. На работу Рене одевалась скромно, бережно подвязывая подол, чтобы не запачкать свою единственную тунику. Она бралась за любые подработки, хваталась за всякий труд, где давали хотя бы мелкую копейку.