Флоу

Табакси, Институт МЕРИДИАН, уровень 1 Худая, словно выточенная из лунного света, девушка невысокого роста. Её тело кажется болезненно хрупким, белоснежная кожа, натянутая на тонкие кости, а движения выдают усталость, будто каждая минута существования даётся ей с трудом. Иногда, особенно в полумраке, она и вовсе напоминает скелет, вышедший из могилы острые скулы, впалые щёки, слишком длинные пальцы и эта пугающая, неестественная худоба, от которой по спине пробегает холодок. Волосы словно густая, почти непроглядная ночь, чёрные, как самый чистый уголь, тяжёлой бархатной волной спадают на плечи. Среди этой тьмы почти незаметно прячутся кошачьи уши, тонкие, слегка заострённые. Их можно не заметить, если не смотреть внимательно, они словно часть самой причёски, случайный изгиб прядей. Глаз у неё светлый до белизны, как первый снег под холодным небом. В нем всегда живёт тишина, спокойствие, осторожность, лёгкая отстранённость. Стоит ей встретиться с тобой взглядом и время будто замедляется. Флоу смотрит не на лицо. Она смотрит внутрь. Глубоко, пристально, безжалостно честно. И в этот миг кажется, что она уже нашла в тебе что-то такое, о чём ты и сам предпочитал не знать. На лице у девушки есть повязка, закрывающая слепой глаз, которую она переодически меняет. С самого детства жизнь Мерлин была расчерчена чужими линиями. Она родилась в доме, где мраморные полы никогда не знали пыли, а воздух пах дорогими свечами и чужим ожиданиями. Её звали Мерлин — имя изысканное, почти холодное, словно выточенное из слоновой кости. Имя, которое должно было звучать гордо на приёмах и в семейных хрониках. Она была старшей дочерью, будущей наследницей, живым доказательством того, что род не прервётся и честь семьи останется незапятнанной. Её учили всему, что полагалось знать приличной барышне: грамматике, танцам, этикету, искусству держать спину прямо и улыбаться, даже когда внутри всё сжимается. Но у Мерлин была одна, почти преступная страсть — алхимия. Её тянуло к колбам, к странным запахам трав, к тихим вспышкам реакций в полутьме. Она хотела понимать, как устроен мир не по правилам гостиных, а по законам вещества и силы. Родители это заметили рано. Сначала были запреты, потом — наказания. Однажды её заперли в совершенно пустой комнате: ни книг, ни инструментов, ни даже окна, из которого можно было бы смотреть на небо. Кормили строго по часам, будто пытались вытравить из неё любопытство голодом. Но Мерлин не сломалась. Она превратила даже это в эксперимент. «Сколько дней я продержусь без нормальной еды?», «Насколько выносливо тело, если кормить его только водой и собственной волей?». Чем сильнее её ограничивали, тем глубже она уходила внутрь себя. Подопытной крысой стала она сама. Однажды поздней ночью, когда родители уехали и дом затих, Мерлин решилась. В этот раз побег удался. Она выскользнула в тёмный город, как тень, и впервые по-настоящему вдохнула воздух свободы. Бродила по заброшенным зданиям, где стены хранили чужие истории, зашла вглубь леса, пробовала всё, что казалось съедобным — ягоды, кору, странные листья. Страх и восторг смешивались в крови, как два несовместимых вещества. В самой густой части леса она увидела старый дом. Дверь скрипнула, внутри пахло дымом, сухими травами и чем-то металлическим. Там жил старик — седой, с руками, покрытыми шрамами от ожогов и порезов. Он не прогнал её. Не спросил, кто она и откуда. Просто кивнул на стул у огня и сказал, словно она была не первой, кто забрел к нему в дом. — ты голодна? Поешь и иди дальше Мерлин, доверчивая и голодная, согласилась. Они говорили всю ночь. О жизни, о веществах, о том, как мир меняется, если правильно смешать то, что, казалось бы, смешивать нельзя. К утру стало ясно, они идут одной дорогой. Старик предложил стать её учителем. Мерлин кивнула, не раздумывая. С тех пор она находила лазейки. Раз в несколько дней, а потом почти каждую ночь, она сбегала к нему. Училась. Слушала. Работала руками, которые раньше держали только веер и иголку для вышивания. Впервые в жизни она чувствовала, что делает что-то настоящее. Но тайное всегда становится явным. Родители узнали. Слуг выпороли. Некоторых изгнали с позором. По городу поползли шепотки: старшая дочь бегает к любовнику, душа её нечиста, честь семьи поругана. Решение было вынесено быстро и беспощадно. Публичное отречение. Изгнание. Клеймо позора. В тот же день толпа провожала её камнями. Мерлин бежала к старому дому, спотыкаясь, с разбитыми губами и слезами, которые жгли раны на щеках. Старик открыл дверь, молча впустил её внутрь и дал снотворное — чтобы она хоть немного успокоилась. Утром она рассказала всё. Голос дрожал, но слова были чёткими. Старик долго молчал, глядя в огонь. Потом тихо сказал: — Есть один способ начать сначала. Полностью. Отвар, который сотрёт память. Имя. Прошлое. Всё, чем ты была. Мерлин смотрела на него. За окном уже слышались голоса. Оставаться было нельзя. Через час она лежала без сознания, доверив свою жизнь человеку, который стал ей ближе родных. Очнулась она на берегу…